Сумеш Шарма в Риге. Фото: Кристине Мадьяре

Внук торговца – о разнообразии и обмене 0

Интервью с одним из кураторов открывающегося в Риге фестиваля Survival Kit 10.0 Сумешем Шармой

28/08/2018
Сергей Тимофеев

6 сентября в здании Рижского цирка открывается организованный Латвийским центром современного искусства ежегодный фестиваль Survival Kit. В свой уже десятый раз он пройдёт в двух частях – сначала в этом сентябре, а потом в мае 2019-го. Темой юбилейной сессии фестиваля стало такое понятие, как Outlands («Запределье»), которое ставит под сомнение традиционное геополитическое и культурное разделение в Европе и мире. Фестиваль коснётся также столь значимых на сегодняшний день вопросов глобальной миграции, что неминуемо выведет и на такие проблемы, как расизм, возрастающий правый национализм и нетерпимость.

Директор Латвийского центра современного искусства Солвита Кресе объясняет сам «заглавный термин» так: «Запределье – это не всегда чисто географическое понятие, это может быть любая территория, для которой характерна сложная политэкономическая ситуация, делающая её более труднодостижимой и в прямом, и в переносном смысле. Например, хотя расстояния от Риги примерно одинаковые, столицы западных стран гораздо более доступны и притягательны для большинства, чем, скажем, такие города, как Бухарест или Любляна. С которыми нас связывает не столь давнее общее прошлое».

География самой кураторской практики фестиваля расширяется, поэтому в этом году кроме постоянных лидеров команды Survival Kit Солвиты Кресе и Инги Лаце в неё вошли Сумеш Шарма (Sumesh Sharma) из Мумбаи (сам он привычно называет свой город Бомбеем, будет так делать и мы), а также работающая в Барселоне и Берлине Анжелс Миралда (Àngels Miralda). Мы решили встретиться с Сумешем и поговорить с ним и о его проектах в бомбейском арт-центре Clark House Initiative, и о его видении проблематики национального и транснационального, и о субъективности понятий «центр» и «периферия». Разговор проходил в офисе «Орбиты» на улице Гертрудес и сопровождался распитием большого кофейника кофе. Сумеш пришёл туда вместе с Ингой Лаце и Анжелс Миралдой, говорил очень быстро, с лёгким индийским акцентом. Он сидел в кресле, как невысокий, жизнерадостный, но порой довольно саркастический Кришна и рассказывал:

Вчера я был на открытии выставки в kim? и разговаривал там с двумя молодыми дизайнерами моды, и они меня спросили – люблю ли я Бомбей. И я сказал: «Да, Бомбей – может быть… Я мог бы его любить». Но я не могу представить себя любящим какую-то страну. Это как любить свою машину. Я ничего не хочу плохого моей машине – чтобы её украли или она сломалась, – это было бы неудобно и неприятно. Но я не могу любить её. Идея национального государства абсолютно мне не близка.


Cibelle Cavalli Bastos. Abravana Cosmic Shopping Show, Sonja Khalecallon Products para uma Vida Melhor. 2016

Я думаю, тут дело и в размерах. Если вы из Индии, в какой-то степени проще держать дистанцию от «национального дискурса», чем если вы из Латвии – небольшой и по-своему хрупкой.

Да, я бы хотел, наверное, чтобы моей страной был Бомбей, чтобы он был независимым. Я мог бы тогда считать себя бомбейцем. Мои предки прибыли сюда четыре поколения назад, они были из довольно привилегированной касты. Сейчас в Бомбее очень мощные антииммиграционные настроения, направленные против людей, прибывающих сюда с востока Индии, из штата Бихар, наиболее бедного района страны, откуда в своё время прибыли и мои предки. Я бы не хотел жить там сейчас и сосуществовать со всем этим. Но всё же было бы здорово, если бы Бомбей был независим, потому что он в определённом смысле очень синкретичен.

Сама Индия, кстати, никогда не объявляла себя национальным государством. Это республика, это союз. И изначально это в какой-то степени продукт распада Британской империи, не мы сами придумали Индию такой, какая она сейчас есть. Вообще, Индия была самой обширной в территориальном смысле именно под британским господством, когда в неё входили такие территории, как, скажем, Бирма, и многие другие, ставшие потом независимыми странами.


Фото: clarkhouseinitiative.org

Индия, безусловно, это – сложный и многоплановый контекст.  И вы пробовали раскрыть его с помощью искусства. В Бомбее вы были одним из организаторов такой интересной арт-инициативы, как Clark House, возникшей в 2010 годуИменно там вы стали реализовывать себя как куратор.

Clark House Initiative Bombay – это фейковая институция в том смысле, что это не совсем институция, это не профессиональная структура, мы не пытаемся профессионализировать искусство ни в какой сфере. Потому что такая профессионализация ведёт к иерархии, а иерархия происходит от человеческой тенденции контролировать власть, чтобы с её помощью удовлетворять какие-то свои нужды. И в ситуации иерархии кому-то делегируется поле ответственности, а кому-то – поле реализации работы. Это не наша ситуация. В Clark House мы видим себя как некое движение, как союз единомышленников.

Само место, где мы базируемся, – это бывший офис моего деда, который занимался торговлей – в основном со странами соцлагеря или с развивающимися странами – с Советским Союзом, Восточной Европой, Африкой, Латинской Америкой. И это торговля, которая опиралась на своего рода непотизм, на своих людей в правительстве, которые предоставляли какие-то привилегии и возможности. В конце 1980-х, когда Советский Союз пережил коллапс, этот бизнес тоже пережил фиаско, потому что он основывался на обмене и на доверии, а не на конкретных деньгах – вы посылаете бананы в Советский Союз и привозите обратно оружие для индийской армии или посылаете ткани в Югославию и привозите обратно румынские тракторы. Именно мой дед познакомил меня с искусством как теорией и родом занятий, он был торговцем, но интересовался поэзией и даже сам писал её. К концу его жизни торговые дела шли очень плохо. Когда его не стало, я начал искать, что есть о моём деде в сети, я ведь знал, что у него была большая, интересная и насыщенная жизнь. Но Гугл выдавал только новости о банкротстве его компаний. И ещё всплыло, что в Пражском зоопарке к тому времени всё ещё был жив слон (остававшийся там одной из главных достопримечательностей), которого мой дед прямо перед советской оккупацией Чехословакии прислал в подарок чехословацкому правительству в благодарность за торговые контракты. Это был на тот момент самый старый слон в Европе.

Тогда я обратился в Пражский зоопарк с просьбой – могу ли я посетить этого слона, они согласились, и я взял с собой мою бабушку, у которой даже не было годного паспорта на тот момент и которая не путешествовала уже лет двадцать. Это было довольно сентиментальное путешествие. Потом мы вернулись, и надо было что-то делать с этим помещением, которое никогда не принадлежало моему деду, но было арендовано ещё в 1950-х годах на очень выгодных условиях.

У меня не было никакого специализированного художественного образования, я начал работать в банке, но решил, что это – не моё. В то время я повстречал изучавшую историю искусства и совмещение фольклорных мотивов с современным визуальным и концептуальным полем Зашу Кула (Zasha Colah) – она удивительный человек, очень важный для меня. Я пробовал себя в искусстве и до того, но как своего рода панк – с какими-то острыми реакциями на то, что происходило вокруг. Она сумела помочь мне канализировать эти вещи. И мы начали делать выставки прямо в этом офисе, ничего там не переделывая и не перекрашивая, используя временами какие-то вещи, оставшиеся в этих помещениях.

Мы выставляли бомбейских художников, но в то же время думали о международном контексте, потому что тогда, несмотря на мультикультурность и разнообразие Бомбея, ощущалось всё возрастающее давление – нам надо «быть индийцами», «думать как индийцы», хотя никто не мог точно сформулировать, что именно это значит. Ведь индийцы так отличаются друг от друга – они едят разную еду, говорят на разных языках, по-разному строят отношения с родителями и т.д.

Ещё в то время в Бомбее мне очень не хватало традиции black consciousness, с которой я ощутил связь, когда жил в Марселе, где все встречные воспринимали меня как араба или африканца. Я жил в студенческом общежитии, где обитали студенты из Африки, Азии, Восточной Европы, это было самое бедное общежитие в городе. И внезапно мои привычные модели – парня из семьи, принадлежащей к привилегированной касте, – поменялись на ощущение общности с этими людьми, какой-то общей политической принадлежности. Когда я вернулся в Бомбей, как раз начались антииммиграционные бунты, направленные в основном на выходцев из Бихара, бихарцев. Я-то жил в богатом районе, в роскошной квартире своей бабушки, там нас никто не обвинял, что мы одни из «этих». Но я помню, что со мной рассталась девушка, с которой мы до того очень неплохо ладили, потому что на её вопрос я рассказал ей о моём происхождении. А в их доме все слуги были как раз из бихарцев. Многие мои кузены скрывали своё происхождение, но я этого не делал никогда.

И вот на этой почве и с этим флёром пространства, где десятилетиями занимались обменом и торговлей с Восточной Европой, мы стали сотрудничать и с художниками из Польши или бывшей Югославии. Мы работали и с очень молодыми местными художниками, с арт-студентами из низших каст, у которых не было доступа в индийскую арт-систему, потому что они плохо знали английский, не были вписаны в локальное арт-сообщество, не пользовались вниманием галерей. Мы пытались высветить их персональные истории, предоставить им место и саму недоступную им прежде привилегию быть услышанными.

Clark House Initiative Bombay началась как кураторская инициатива, но потом превратилась в содружество художников. Мы стали пространством, где задавались вопросы об отношении к гомофобии или исламофобии, политические и этнические вопросы, вопросы свободы, феминизма. И мы всегда говорили о наших личных провалах и просчётах в этих сферах, о нашей доле коллективной вины.

Нас не очень интересовали такие точки, как Нью-Йорк, Лондон или Токио, о которых мы и так много слышим вокруг. Мы много работали с художниками и арт-пространствами из Африки (это наш главный фокус), но взаимодействовали также и с Восточной Европой, а сейчас Clark House Initiative Bombay плотно работает с Южной Америкой. Всего мы сделали около 300 выставок. Но теперь я уже не являюсь куратором или директором проекта, там действует совсем другое поколение. И это большой коллектив – 40–50 человек, – способный на многое. Впрочем, по-прежнему коллектив Clark House интересует бэкграунд, связанный с проблематичностью, с идентичностями под вопросом, с чужими историями, которые стараются забыть или замолчать.


Slavs and Tatars. Mountains of Wit. 2009. Wall application. Installation view at Calvert 22, London, 2017. Photo: Nat Urazmetova

Это соотносится и с главной темой нынешнего фестиваля Survival Kit – Outlands. Истории, которые происходят вне нашего привычного мира, где-то там, но которые всё равно каким-то образом нас касаются… Или же земли, которые в каком-то смысле располагаются на периферии. Вы тоже принимали участие в разработке этой концепции?

Да, я предложил само это название – Outlands. И я написал некоторую сопутствующую мотивацию. Но к этому привели и разговоры с Ингой Лаце и со многими другими во время моих визитов в Ригу. К этому подтолкнул и мой собственный опыт. Бомбей – это один из наиболее международных городов мира, в нём проживают 12 миллионов человек, это большой порт и город, который был основан португальцами. Но люди, которые живут там, не воспринимают его так, им кажется, что international – это что-то из Нью-Йорка, это то, что там или что привозят оттуда, или вот гастроли Венской оперы – это что-то international. И это приводит к обесцениванию в наших глазах того, что у нас объективно есть, к обесцениванию этого прежде всего в глазах собственной культурной и экономической элиты. У нас есть отличные образцы архитектуры, здания ещё колониальной эпохи, но мы их как будто не видим, ведь архитектура – это что-то в Париже, а не здесь.

Периферия – это когда вы как будто колонизируете сами себя, создавая ощущение жертвы обстоятельств. Я думаю, что необходимо много путешествовать, особенно, когда вы молоды, но, если вы выбрали жить в Риге, вам стоит воспринимать этот город как центр мира, а не выстраивать беспрерывные проекции своего отношения к другим местам и вариантам своей судьбы «там». Легко заметить, как Фейсбук или Инстаграм подыгрывают этому синдрому маргинализации, ведь в Нью-Йорке сейчас стоит такой прекрасный день или… не знаю, там сейчас играет ABBA, а вы вот в Риге. Мы должны начать жить по-настоящему в той географии, где мы стоим обеими ногами. Я не говорю о шовинизме, когда мы любим только одно это место, один город или деревню, отказывая в этом чувстве другим, но скорее о возможности выстраивать свою художественную практику именно отсюда, из места, где мы находимся.

При этом роль перспективы, нашей точки зрения на происходящее очень важна. В Индии низшие касты вместе с мусульманами и христианами составляют более 90 процентов поселения. Высшие касты – это всего 4–6%. Но среди них принято говорить о низших так, как будто это меньшинство. И вам тоже может так показаться, если вы прилетите в Индию на какое-нибудь арт-событие. Вы будете общаться с художниками, с кураторами, критиками, всё это – представители высших каст. Вряд ли у вас состоятся содержательные беседы с представителями низших каст – с уборщицей в отеле, таксистом или продавцом пирожков на углу. И так вы и уедете, составив себе не слишком реалистичную картину того, кто здесь большинство и кто – меньшинство.


Kris Lemsalu. Phantom Camp. 2012. Ceramics, sleeping bags. Dimensions variable

А как вы воспринимаете выбранный вами контекст в связи с латвийским арт-сообществом, с местной ситуацией?

Я не пытаюсь здесь найти что-то экзотическое, но я вижу множество художественных практик, отлично сформулированных и укоренённых в действительности, как у Андрея Строкина или Майи Куршевой. Но, знаете, что ещё забавно – я встретил здесь индийских студентов, которые здесь учатся, и для них – это реально центр мира, середина Европы, им здесь очень нравится. А до этого я разговаривал с одним куратором в Париже, и он сказал: «Хм, Балтия?… Those countries don’t speak to me».

Если посмотреть на недавнюю историю, балтийские страны были довольно долго в фокусе внимания Евросоюза, но всё изменилось с кризисом, они оказались отставлены в сторону – в сфере экономики, в сфере культуры, в сфере какой-либо интеграции в то, что понимается под «европейской мечтой». И это многое говорит о сути евроцентризма. Который высветили и недавние события в Греции, когда всё преподносилось с двух перспектив – должен ли Евросоюз спасти Грецию или предоставить страну её «судьбе», то есть краху. Это как будто мы говорим, что все мы тут братья, но когда один из братьев может обанкротиться, мы серьёзно думаем, а не дать ли ему провалиться ко всем чертям.

Или, знаете, этот недавний случай с вашим банком – ABLV. Существует множество банков в Лондоне, которые занимаются примерно тем же самым. Но когда США решают устроить показательную порку и шлёпнуть по пальцам Путина, они выбирают банк в Латвии, а не в Соединённом Королевстве.

Возвращаясь к фестивалю – какое важное качество участников этой сессии Survival Kit вы бы выделили как её куратор?

Умение «перевообразить» политическое через личное, через наши взаимоотношения с семьёй, скажем. Сквозь наши личные истории мы можем выразить очень важные и существенные макросюжеты. Это не просто вопрос умения быть политически корректным и придерживаться  либерально левых позиций. Это что-то личное. Позиция, которая сформирована вашим жизненным опытом, самим выживанием, а не принятыми представлениями, что правильно, а что нет.

Когда вы рассказывали о своём деде, я подумал, что суть профессии куратора близка сути деятельности торговца. Это какой-то обмен ценностями, более или менее удачное перемещение их из контекста в контекст. Согласны ли вы сами с такой трактовкой?

Да, безусловно. Я не очень заинтересован в академической традиции, в обучении кого-то чему-то. Гораздо интереснее мне кажется идея обмена. И она глубоко коррелирует с моим происхождением, с местом, откуда я родом и которое всегда было крупным международным портом. А порт – это прежде всего обмен.

В этой традиции есть очень честные вещи – верность данному слову, уважение к разнообразию и различиям. Проблемы начинаются, если глядеть на вещи с марксистских позиций, с которых каждый капитал выглядит как исчадие зла. И это ведёт к своего рода фашизму – посмотрите на Советский Союз или коммунистический Китай. Которые в какой-то момент приходили к стадии этнофашизма. В то время как самые разные национальные меньшинства в мире, занимающиеся торговлей в местах своего проживания, всегда открыты разнообразию – товаров и точек зрения. Зачем нам нужны евреи в Бейруте или Александрии? Потому что разнообразие обеспечивает нам интересное общество и саму экономику вещей.

Мои бабушка с дедушкой научили меня этому, и я ощущаю такие вещи как своё ядро – я ем всё, я пью всё, у меня нет предубеждений, мне нравится говорить на разных языках, я открыт разному. Я не могу представить себя националистом, потому что идея нации не обеспечивает меня ничем похожим на то, что мне предоставляет транснациональная точка зрения на мир. Я слушаю разную музыку, смотрю разные фильмы, прислушиваюсь к разным точкам зрения. Так меня воспитывали дедушка с бабушкой, которые готовили меня к профессии торговца в отдалённом будущем. Но если ты хочешь стать «торговцем идей», а не вещей, ты должен быть также открыт и чуток к самым разным формам дискуссии, уметь коммуницировать и не быть шовинистом в отношении себя или своего прошлого.

Я никогда не думал о кураторстве с этой перспективы. Наш разговор помог мне в этом смысле.

Сама идея обмена или торговали между разными точками мира или разными мирами помогает справиться и с маргинализацией. Это не какой-то неолиберализм, это не интеллектуальная мода, это что-то, что было в природе людей на протяжении тысячелетий. Я, конечно, не неолиберал, но и давно не марксист. Мой дед поддерживал индийскую коммунистическую партию, и я сам в неё вступил в своё время, но потом вышел из неё. Потому что марксизм не помогает нам, скажем, решить множество вопросов, возникающих в Африке. Или разобраться с новой философией. Марксизм укоренён в англосаксонском рационализме, который в каком-то смысле невероятно скучен. А люди хотят слушать поэзию, пьянеть от водки, они не хотят быть рациональными логичными существами всю свою жизнь.


Сумеш Шарма в Риге. Фотография: Кристине Мадьяре

 Фестиваль Survival Kit 10.0 пройдёт в Риге с 6 до 30 сентября. А с программой его открытия можно ознакомиться здесь.